Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
11:13 

ЧТО ТАКОЕ МЫ?

tomo-chan
lonely
Вита учится в РГГУ на психологии. и они выпускают самиздатную студенческую газету "Субъект". вот взяла у нее пару номеров почитать. самая первая статья первого номера:

ЧТО ТАКОЕ МЫ?

Как это здорово — быть одиноким! Можно встречать рассвет и закат, слушать тишину, проводить дни в покое и безмятежности а еще надо, чтобы рядом был кто-то, кому можно было бы рассказывать: как это прекрасно — быть одиноким...

Я не помню, чтобы в детстве я мучился от одиночества так, как сейчас. Придешь на день рождения и чувствуешь себя заброшенным только если не с кем поиграть, а поиграть — это значит побегать и попрыгать. Если у тебя нет партнера, разделяющего с тобой физическую активность, то тебе одиноко, а беситься, в принципе, все равно с кем, главное — увлечься.
Конечно, уходя, ты со смущением смотришь на своего раскрасневшегося и взъерошенного нового «приятеля» и испытываешь некоторую неловкость. Ну да, вы видели друг друга не в самом «человеческом» обличье, и хотя весело поиграли, он мне никогда не был особо симпатичен, этот мимолетный соратник по внезапному бешенству. Нехотя подаешь ему руку, конечно, ведь вам обоим завтра в школу, да и уроки не все сделаны. (Правда, какие там уроки в первых классах?) Нет-нет, было здорово, но неприятный осадок и некоторый стыд за себя все-таки остается. Осадок, что все-таки твой «друг» тебе непонятно чужд, а ощущения себя стыдящегося вообще ново, оно возникает редко и неожиданно. В детстве не часто задумываешься о себе как о чем-то цельном и многогранном...
Зато ближе к концу школы созреваешь настолько, чтобы посмотреть на себя с большим интересом. Ты уже есть не просто прыгающий и визжащий элемент человечества, ты «почти личность». Выходит так, что ты с некоторым трудом сам получаешь о себе определенное представление — конечно, тут просто становится неуютно или страшно.
— Господи, это я такой? М-да... У меня здесь что-то не так, у Сереги поудачней слеплено. А тут, — мать моя! — надо подрезать, а то если увидят, страшно представить, что начнется... Они ж...
Начинается период столкновений с неожиданно окрепшим и решающим, кому жить, а кому нет, «они». (Это «они» присутствовало всегда и в детстве, но в конце школы происходит очередной передел социальных ролей и возникновение новых идеалов.) Уже легко вычисляешь, каких «они» мочат, какие не могут ужиться в джунглях, какие получают лидерство и лавры победителя, какие в конце концов просто удачно устроились и тихо живут.
Но тебе что-то мешает слиться с ними настолько, чтобы забыть о себе, о той мучительной неразделенности чего-то еще неясного с кем-то совсем неясным и избавится от стыда, когда ты пытаешься развеселить себя самыми простыми и грубыми средствами.
Это самое «они» не терпит, когда его игнорируют — оно похоже на ревнивую женщину, часто пьющую и довольно энергичную в своем бесконтрольно жестоком веселье. Побившись о неприступное и жесткое «они» и прижившись настолько, насколько надо, чтобы тебя не трогали самого и иногда давали защищать других, вешаешь себе на шею большой груз, чтобы подольше не всплывать, и ныряешь в омут художественного мира.
Но в книге живешь от корешка до корешка, в песне — с первой ноты до последней, в фильме — с заставки до титров: и снова оказываешься там, откуда пытался сбежать. Тогда на тебя накатывает одиночество в полной мере. Думаешь о том, что-либо в тебе что-то неправильно, либо просто ты попал не по адресу: тебе нужно не к «они», а к «мы»...
Этим летом по соседскому огороду бродил выводок быстро жиреющих домашних гусей.
Они, чем больше росли, тем больше воняли, и держались с каждым днем все дружней. Через неделю можно было наблюдать ужасающую своей прямотой картину. Если весь вы водок чувствовал опасность, гуси, плотно прижавшись друг к другу, неуклюже текли в безопасное место, в общем ритме движения перепрыгивая через препятствия. Но если один гусь начинал отставать, не сумев быстро перепрыгнуть через палочку, его охватывало безумие. Он бился о «заграждение», с криком размахивая бесполезными крыльями и вращая полными от ужаса глазами. Видя, что расстояние между ним и его друзьями продолжает расти, он в исступлении усиливал прессинг на адский барьер, абсолютно не видя, что обой-ти его можно с двух сторон (минимум), и смотря только вперед, туда, где визжат и топчутся его родные. Он не мыслит себя без «мы»...
В жизни постоянно участвуешь в каком-то «мы», скорее даже во многих сразу, но все это участие занимает тебя не полностью. Ты присутствуешь в «мы» такой малой своей частью, что можешь легко от него оторваться и отвлечься, превратив это непрочное единство в «они». Бывает, застрянешь в троллейбусе в пробке за два метра от остановки, и упрямый водитель не желает открыть двери. Народ охватывает паника и отчаяние: кто плачет в маленькое окошечко для билетиков, кто угрожает сделать запасной выход, но все едины в своем порыве — выбраться из железной клетки. Ты можешь пойти на штурм кабины водителя или поохать с расстроившейся бабушкой — слиться со страдающими от бессилия людьми; или просто стоять и смотреть, отказываясь от коллективного чувства беспомощности и возмущения, разделяя себя и «их».
Вообще, в слове «мы» проскакивает изредка какая-то интонация, напоминающая МЫча-ние, но тема мелкого рогатого скота уже была и будет много раз затронута и без меня.
И вот теперь хочется туда, где ты будешь весь, куда тебя возьмут целиком. Ты уже знаешь о себе что-то более или менее четкое, и хочется найти тех, кому можно предложить и с кем можно разделить эту свою сформированность. Погрузиться и разделить — все, что тебе приходилось раньше переживать одному. У каждого свой образ «мы» и своя готовность открыться, свои страхи и представления о «духовности» и прочих коллективных переживаниях. (Я, например, боюсь потом не закрыться и остаться выпотрошенным на пустыре, поскольку «мы» не бывает вечным, а кончается так же внезапно, как и начинается.)
Но даже из самого сокровенного «мы» ты хочешь извлечь «ее». Всегда существует надежда встретить ту самую, что нужна для счастья, а где же ее встретить, если не в «мы»? Поэтому «мы», всегда цельное для постороннего взгляда, внутри наполнено разрывающей энергией и желанием уединиться с «ней» на зависть остальным членам общности. Страшно не оставить себе секретов, а секрет существует тогда, когда его можно с кем-то разделить...
Стоит ли бояться возникновения «мы»?
Может, это чем-то похоже на грех, который просто необходимо свершить, иначе потом всю жизнь не за что будет каяться, и жизнь будет прожита зря, если не найти себя друзей и не слиться с ними в определенный промежуток жизни. А может, от этого надо все-таки попытаться бежать, потому что есть опасность опустошиться и не получить ничего взамен отданного тобой самого сокровенного; или, после того, как «мы» распадется, останутся самые близкие, те, кто уцелеет и выдержит все это; может, даже «она» останется с тобой после всего? Или все это столь известный и неуловимый «юношеский максимализм», создающий иллюзорное состояние духовного братства?
Я думаю, нет возможности выбирать: это либо возникает и, как водоворот, увлекает в бесконечную череду событий и отношений, или остается рассказами о похождениях старших братьев и родителей. Наверное, «мы» — это состояние, иногда, возможно, — синоним юности, а не пережив юность, невозможно двинуться дальше. Получается, это неизбежно!?..
Ч. по имени Дж. Левинсон (автор)

URL
Комментарии
2005-06-07 в 11:15 

lonely
это меня так глючит, потому что у меня завтра зачет по психологии =))) все, надо готовиться

URL
   

На огненных крыльях

главная